единая россия - партия жуликов и воров

Форум телеканалов МАТЧ ТВ, АРЕНА, ИГРА, НАШ СПОРТ — прост, как 2х2!

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



"Искатели Неба"

Сообщений 1 страница 15 из 15

1

Перечитывал недавно эту дилогию, хочется поделиться любимыми моментами - вдруг кому понравится, и захочется прочитать :)
Просьба комменты типа "многа букафф... ниасилил" и тп не писать - уважайте труд, я это все в ручную печатал ввиду дебильной системы платных онлайн-текстов.

Постояв немного у угла дома, мы перевели дыхание и тихо, совсем уж скрючившись, подобрались к одному из окон, приоткрытому немного. И тут же услышали голос. я насторожился – голос был старческий, но никак на скрипучий и резкий, как у барона Жана Багдадского. Сильный голос и мягкий одновременно.
– Ты не прав, друг мой. Любовь – не жемчужное зерно, скрывающееся на морском дне среди тысяч пустых раковин. И не родник в пустыне, что поит крошечный оазис, и в любой миг может исчезнуть под барханами. Мы живем в мире, полном любви! Но люди ищут любовь, подобно тому, как ищут жемчуг на морском дне – задыхаясь, губя бесчисленные бесплодные раковины, навсегда исчезая под волнами. А если находят – считают себя прикованными к любви, как умирающий от жажды путник, что набрел на оазис – и боится сделать от него хотя бы шаг. Им кажется, они нашли жемчужину, и они сжимают любовь мертвой хваткой, подобно жемчугу, который умирает без тепла рук! Им кажется, они нашли родник среди песка, щи они проводят дни и ночи на страже, разгребают дюны и закрывают родник своим телом от самого маленького ветерка! Им кажется, что стоит отвести взгляд – жемчуг исчезнет в чужом кармане, родник засыплет песком, и они вновь окажутся в одиночестве… А любовь больше всего не любит бдительного взгляда. Ты можешь посадить розу в своем саду и чахнуть над ней, отгоняя гусениц и прикрывая от дождика. И роза станет расти для тебя одного, нор стоит лишь сделать шаг в сторону – и она умрет!
я заслушался. А вот Жан Багдадский – нет. я услышал знакомый надтреснутый смешок и язвительный голос:
– Что ни говори, ты настоящий поэт. Но почему-то, когда в прошлом году я посадил десяток роз и оставил их без пригляда, они засохли к середине лета.
Неведомый собеседник лекаря не смутился.
– О да. Без присмотра – рассыплется пылью жемчуг, засохнет цветок и умрет любовь. В том-то и вся разница, что ты делаешь – надзираешь или ухаживаешь. Наш мир полон любви, а мы деремся за нее, как будто любви может не хватить на всех. Не хватить – хотя ее нужно всего лишь найти. Всего лишь увидеть! Однажды я встретил человека, который сумел это. Вначале улыбка не сходила сед его лица. Он словно стал хранителем забытой тайны, он был одухотворен случившимся. Каждый, кто оказывался рядом, будто слышал далекую и прекрасную мелодию. Но ему не хватило веры в себя и свою любовь. Улыбка исчезла…
Послышалось негромкое бульканье.
– Благодарю, – на миг меняя тон, сказал незнакомец. – Не знал, что ты сохранил такое чудесное вино в этой глуши…
– Подобно тому, как умирающий от жажды хранит последний глоток воды в бурдюке посреди жестокой пустыни, хранил я это вино… – сказал Жан Багдадский, старательно подражая его голосу. – Для тебя, мой любезный друг…
Он зашелся в приступе хихиканья.
– Врачебное ремесло портит людей, – мрачно сказал его собеседник, утрачивая изрядную долю поэтичности. – Зачем я к тебе приехал, позволь спросить? Чтобы ты надо мной издевался?
– Антуан. – В голосе Жана мелькнула тень раскаяния. – я тебе неоднократно говорил: займись сочинительством, излагай своим мысли на бумаге! Но в обыденной жизни твои словах вызывают смущение. Понимаешь?
– Смущение? – возмутился тот, кого назвали Антуаном.
– Да, именно смущение. Тебе доводилось видеть, как наивно и выспренне может выглядеть искренняя молитва, бездумно перенесенная на страницы молитвослова? А здесь наоборот – слова, которые должны звучать для одного, звучать в душе, а не колебать воздух, вызывают неловкость. Почему ты не издал хотя бы свои сказки?
– Ну… если бы…
– Ты не решился раскрыть свою душу. Открыть раковину, в которой, возможно, скрывается жемчужина… – ехидно сказан Жан. – Еще бы! Прославленный летун занимается сочинительством романтических историй! Как можно!
– Жан…
– Что Жан? Кстати, воспеваемые тобой жемчужины вовсе не радуют раковину. Жемчужина – это болезнь, попытка моллюска защититься от попавшей внутрь песчинки!
– Сочинительство тоже болезнь, – тихо ответил Антуан. – Попытка души защититься от попавшей внутрь боли.
Жан вдруг замолчал. А потом сказап, совсем уж другим тоном:
– Ладно… прости меня, друг. Прости старого дурака. Мне очень грустно, что когда мы уйдем – а ждать этого уже недолго, – все твои истории уйдут вместе с нами. Истории про ночные полеты, про осажденные города, про войны в воздухе и мир на земле…
– Кому они нужны, эти глупые истории… – прошептал Антуан так тихо, что я едва расслышал.
– Моллюск не может судить, кому нужен его жемчуг.

Жан Багдадский, барон не принадлежащих Державе османских земель, забарабанил по столу сухими тонкими пальцами. Задал я егу задачку. И самое главное, что найти ответ ему самому хотелось.
– Антуан, а что ты скажешь? – спросил он. Старый летун вздохнул:
– Жан, я представляю себе суть вопроса, но принца Маркса даже не видел в глаза.
– При чем тут это? я-то Маркуса знаю как облупленного. Как-никак лечил, да и общался немало. Мальчик он был славный, добрый и умный. Но! – Жан назидательно поднял вверх палец. – Все толкователи святых текстов сходятся на том, что Искуситель как раз таки и будет производить впечатление человека хорошего и доброго! При этом сильного духом, умеющего людьми управлять и к нужной ему цели подводить.
– А что говорят святые тексты об Искупителе? – Теперь уже Антуан дал вволю иронии.
– То же самое, – мрачно ответил Жан. – Только доброта Искупителя истинная, а у Искусителя – притворная. Говорится, что человек искренне верующий сам, мол, разницу почувствует.
– Замечательная метода, – кивнул Антуан. – Если бы в полете нам приходилось полагаться лишь на чутье – ни один летун не дожил бы до старости.
– Не богохульствуйте… – тихо сказал Йенс. – Нельзя сравнивать таинство божьей любви и грубое искусство управления планёром…
Глаза у Антуана прищурились. Зная Хелен, я готов был ожидать любой резкости – летун, говоря о своей профессии, начисто разум теряет! Но Антуан вдруг склонил голову, будто в безмолвном извинении, и произнес:
– Может, это и благо, что, говоря о свойствах человеческой души, мы не вправе положиться на самые тонкие приборы? Если бы можно было измерить добро и зло, определить их по шкале, подобной шкале альтиметра или компаса, мы утратили бы всякий стимул меняться… меняться к лучшему. Но я не представляю себе, как возможно создать такой прибор… Чего ты от меня хочешь, Жан?
– Ты поэт, Антуан, – негромко сказал лекарь. – Что бы ты ни говорил о себе и чем бы ни занимался, но ты всегда был поэтом. К сожалению, трусливым поэтом.
Антуан вздрогнул.
– я хороший лекарь, и возраст дает мне право сказать это вслух, – продолжал Жан, – Но я вижу лишь тело. А ты умеешь видеть душу людей, Антуан. Все светлое, что есть в душе. Ты мог бы писать книги, которые заставят людей задуматься о душе не меньше, чем самая искренняя проповедь самого святого епископа. Но ты струсил. Не захотел сам предстать с оголенной душой!
– Это неправда, Жан!
– Правда. Может быть, виной тому твои друзья… среди которых я числю и себя. Мы терялись. И прятали свое смущение за насмешками, за иронией и сарказмом. Твои подвиги до сих пор вспоминают державные летуны, но может быть, одна-единственная твоя книга стала бы выше всех этих подвигов?
– Не думаю, Жан. Мне кажется, что одна-единственная спасенная жизнь выше всех книг, – серьезно ответил Антуан.
– Когда в Северном море ты сел возле сбитого планёра и выловил товарища из ледяной воды, это был подлинный героизм. – Жан развел руками. – Сутки качаясь на волнах, ожидая, что налетит шквал или вода вольется в поплавки, ты боролся за чужую жизнь, отдав в заклад свою…
Удивительно, вся насмешливость сползла со старого лекаря. Сейчас он сам говорил как поэт, пусть даже случайный, поэт поневоле, на миг отразивший красноречие своего Друга…
– Но почему ты не хочешь поверить, что тысячи и тысячи людей тонут каждый день в ледяных волнах жизни? – Жан поднял голос. – Почему ты не решился поставить на кон свою душу – чтобы спасти их?
– Не знаю, Жан. Может быть, потому, что это никому не было нужно? – Антуан как-то беспомощно развел руками.
– Откуда людям знать, что им нужно, если этого еще нет на свете? – вопросом ответил Жан. – А… дело прошлого, Антуан. И мы с тобой тоже часть прошлого. Случайно зажившиеся на свете старики. Но, может быть, у нас есть шанс доказать… что столь долгая жизнь была нам дана не случайно.
– Чего ты хочешь от меня, Жан? – резко спросил Антуан.
– я хочу, чтобы ты, вместе с Ильмаром, нашел принца Маркуса! Чтобы ты посмотрел ему в глаза и понял, что он такое – добро или зло!
Старик, бывший когда-то героическим летуном, прижал ладонь к лицу. Лишь глаза смотрели поверх пальцев – на бывшего лекаря Жана Багдадского. Наконец Антуан заговорил:
– Ты назвал меня трусом, Жан… никто и никогда не говорил мне таких слово. Но, может быть, ты прав. Может быть, высшая смелость для меня состояла в том, чтобы заговорить в полный голос. И что же, теперь ты хочешь, чтобы старый трус проявил неслыханную смелость? Взялся судить мессию?
– Да. Потому что только ты сможешь это сделать. я не смогу – я помню Маркуса ребенком, и память не даст судить здраво. Ильмар не сможет – он помнит Маркуса своим младшим каторжным товарищем, и память не позволит ему увидеть правду. Но ты, ты будешь смотреть в его душу. Ты поймешь, кто он сейчас. И когда поймешь – скажешь Ильмару. Вот и все.
– И если я скажу, что в душе этого мальчика – зло… – тихо начал Антуан.
– Нет. Если ты скажешь, что в его душе нет добра. Тогда пусть решает Церковь.

– Попробуй еще найди Маркуса в Паннонии! – решил я нарушить всеобщую радость. – Даже если в Аквиникуме таится. В Миракулюсе лишь потому встретились, что он сам встречи искал.
Жан вздохнул:
– Вот тут, Ильмар, ничего посоветовать не смогу. Детали все тебе придется распутывать. На месте. Перехватишь Маркуса в Паннонии – хорошо. Нет – двигайся в Иудею. Все равно он туда придет.
– В Иудее искать его проще, – тихо сказал Антуан. – Это пустынная и печальная страна, чей народ живет тяжким крестьянским трудом. Там трудно укрыться чужаку, хотя и вреда беспричинного ему не причиняв.
– Ты там был? – спросил я.
– Да. Мы летали… когда шли стычки с османами…
я ожидал услышать еще одну долгую и красивую историю, но Антуан замолчал. Наверное, говорить о войне ему нравилось куда меньше, чем о мире.
– Ильмар, родной, закрой-ка окошко, – попросил Жан. – Совсем уж схолодало…
я послушно встал, смирившись с ролью мальчика на побегушках.
– Завтра вы отправитесь в Аквиникум, – резко произнес Жан, пока я возился с окном. – Ты в этом деле опытен, Ильмар, сам реши, кем вы с Антуаном притворяться станете.
– Мы с Антуаном? – не понял я.
– И Стража, и Церковь сейчас ищет двух молодых мужчин, – сказал Жан. – Или же вас с Йенсом поодиночке. Или же группу, в которой будут двое, похожие на вас по описаниям. Безопаснее всего, мне так думается, пробираться в Аквиникум двумя группами. я с Йенсом, – старик широко улыбнулся монаху, – и ты с Антуаном.
– Не верю, – пробормотал Антуан. – Ты не только меня гонишь на край света, а еще и сам задницу от кресла отдираешь?
На лице Жана появилась такая добродушная улыбка, будто старому барону только что вернули весь Багдад, привели потерянного наследника рода и пожаловали новый титул.
– Антуан, я всегда был хорошим лекарем…
– Эта фраза завязла у меня в ушах… – буркнул Антуан.
– Да, завязла. С того самого дня, как ко мне принесли одного молодого летуна, сломавшего себе все, что только можно сломать. И вроде бы ты не жаловался на лечение, пусть даже мне редко приходилось заниматься хирургией?
Антуан улыбнулся.
– Так вот, я хороший лекарь, – повторил Жан и обвел нас высокомерны взглядом – кто дерзнет поспорить? – Никто не дерзнул. – И себя я знаю получше, чем любого больного. Жить мне, милый Антуан, остался год. Позволит Сестра – тв. Не больше. И цепляться мне в этой жизни не за что и не за кого. я когда-то заварил всю эту историю…
– Это еще как? – нервно спросил Йене. В обществе Жана он явно чувствовал себя не в своей тарелке, а перспектива путешествовать с ним вместе повергала его в трепет.
– я Маркусу помог на свет появиться, – разъяснил Жан. – Возможно, будь другой лекарь к подруге Владетеля приставлен, не пришлось бы нам тут сидеть. Так что посмотреть, чем история кончится, я должен. Сколько успею.

Антуан со вздохом вытянулся на кровати. Помолчал немного и сказал:
– Десять лет назад я летал последний раз. И то спасибо друзьям, что позволили сесть в планёр… Но мне до сих пор снится, как я проверяю запал, смотрю свежие карты… Подбегает Дидье, предупреждает о грозовом фронте, что движется наперерез маршруту. Заводят стартовые тросы, паренек из технической обслуги бежит вдоль дорожки, выискивая случайные камешки и ветки… знаешь, Ильмар, что может натворить один-единственный камешек, попавший под колесо при разгоне? Когда-то Гийоме учил меня…
Старый летун уже засыпал, еще называя какие-то имена, рассказывая тонкости их сложной работы, предупреждая меня – будто я тоже был его товарищем, летуном, готовящимся поутру поднять планёр в еще темное небо.
я задул свечу, на ощупь разделся, лег в постель. В голове немного шумело от пива, вспоминался воинственный, но дружелюбный пивовар. Было хорошо. Не вспоминалась черная яма церковной тюрьмы, на время забылся Маркус – кем бы он ни был: Искупителем, Искусителем или обычным мальчишкой, узнавшим святую древнюю тайну. я лежал, засыпая, и в голове крутились какие-то хорошие, простые картины. Антуан, уже было замолчавший, заговорил снова:
– А иногда мне снится, что я падаю. Мы ведь все частенько падаем, Ильмар… А когда падаешь, главное – не испугаться. Все беды происходят от страха. Стоит тебе испугаться, и страх начинает расти. Руки теряют силу, мысли застывают, воля тает – и ты отдаешься во власть ужаса. Смотришь, как приближается земля, слышишь, как трещат крылья… и ничего не можешь сделать. Страх рождает лишь страх.
– Но иногда и впрямь ничего нельзя сделать, – сказал я.
– Почему? Если бы меня посадили в ту тюрьму, где сидел ты, я бы опустил руки. Сказал бы себе: ничего нельзя сделать. Но ты же смог.
– Зато я не смог бы спасти планер. Правильно упасть…
– В каждом человеке похоронены тысячи других людей, – мягко ответил Антуан. – Десятки тысяч. Те, кем он мог быть. В каждом из нас спрятан и поэт и вор, и душегуб и святой, и моряк и летун. Нам не дано прожить тысячи жизней, мы выбираем из них одну-единственную, зачастую ошибаясь при этом. Но раз уж мы сделали когда-то выбор… надо помнить, кем ты мог стать. Надо нести в себе все свои непрожитые жизни.
– Ты жалеешь, что не стал поэтом? – спросил я. – Что не написал книг, которые мог написать?
– я прожил хорошую жизнь, – негромко сказал Антуан. Мне казалось, что он скажет что-нибудь еще, и я терпеливо ждал. Но старый летун молчал.
И мне вдруг показалось, что он умер. Тихо и спокойно умер, вдали от своего дома, отправившись вместе с беглым преступником на край света. Не боюсь я покойников, да и Антуана едва-едва успел узнать, но от этой мысли меня пробило липким потом. я лежал и боролся с желанием зажечь свечу или окрикнуть летуна погромче.
А потом вспомнил недавние слова Антуана про страх.
Про страх, который питается страхом.
Про тысячи жизней, не прожитых каждым человеком на Земле.
я вдруг подумал, что смерть – это не так уж и страшно, ведь каждый из нас уже умирал тысячи раз. И где-то, в неведомой дали, умерли поэт Антуан и летун Ильмар.
Тогда я повернулся на бок, закутался в одеяло и уснул.

Утро выдалось замечательное.
Проснулся я оттого, что старый летун бродил по комнате, вполголоса и довольно мелодично напевая какую-то незатейливую песенку о радостях честной жизни, сельского труда и простого отдыха. Помирать он, ясное дело, накануне не собирался. Просто отличался крепким и хорошим сном.

я посмотрел вверх – и замер.
Небо качалось надо мной, чистое и прозрачное, с той осенней холодной голубизной, что бывает совсем недолго, которую и не всегда углядишь. Грустная, прощальная, уходящая чистота, живущая на грани тепла и холода. Самые красивые в мире вещи – хрупче стекла и мимолетнее снежинки на ладони. Так вспыхивают искры угасающего костра, в который не хочется подбрасывать веток – всему отмерен свой срок. Так проливается первый весенний дождь, вспыхивает над землей радуга, срывается увядший лист, чертит небо зигзаг молнии. Если хочешь, то найдешь эту красоту повсюду, ежечасно, ежеминутно. Только тогда, наверное, станешь поэтом.
Какой из меня поэт…
А все таки вряд ли кто сможет поверить, что Ильмар Скользкий, проползший сквозь все преграды и наполненную призраками тьму в нутро египетской пирамиды, миновавший и падающие с потолка камни, и ложные ходы, и открывающиеся под ногами бездонные колодцы, ушел с пустыми руками из усыпальницы фараона. Не взял ничего из каменного мешка, потому что в ослепительном свете, впервые за тысячи лет озарившем склеп, наполненный золотом, медью и драгоценными камнями, увидел ту самую умирающую красоту, что нельзя трогать.
Может потому и миновало меня древнее проклятие, сгубившее неведомой египетской чахоткой других грабителей пирамид?
Да, я такую красоту вижу редко, значит – не поэт.
Но если уж вижу – то останавливаюсь. Вот барон-лекарь говорил о знаке… до сих пор вздрагиваю, как пойму, что едва не получил заряд картечи в лицо. А для меня такой знак не в давшем осечку пулевике, не во внезапном озарении – оно ведь может и с темной стороны Бога, с ледяных адских пустынь, явится. Для меня тапкой знак – мимолетная красота, в чем бы она ни была – в блеске алмаза под лучом потайного фонаря, в кроваво-алых ягодах на присыпанном снегом кусте, в человеческом слове или жесте. Или как сейчас – в прозрачном, словно до Бога протянувшемся небе, с редкими перышками облаков, с ползущей над нами белой птицей планёра…
– Эй, морячок, задери голову! – крикнул кучер. – Глянь, летун над нами!
я поморщился, его голос рвал очарование, грубо, словно ржавая пила, нарезающая дрова из алтаря заброшенного храма…
– Вижу…
Планёр вдруг дернулся, ускоряя полет. За ним потянулась дымная полоса.
– Храни, Искупитель… – испуганно сказал возница, безжалостно защелкал кнутом, прибавил бранное слово. – Эй, моряк, чего он, – горит, что ли?
Неужели и я был так высоко, в чистой дали, пусть даже корчась от страха – но все равно, паря между землей и небом? Почему страх мешал мне оглядеться, увидеть плывущий вокруг мир?
– Нет, не горит, летун толкач включил… торопится, или восходящий поток ищет… Помолчи, ладно?
Кучер замолчал. Не обижено, а скорее с уважением. Видно счел, что морячок не так уж и прост, раз в планёрах разбирается.
– Далеко, высоко… – прошептал я.
Вот это – мой знак. Только понять бы, что значит…

- Антуан... - Тихонько позвал я. - У тебя случалось такое, что ты стремишься к какой-то цели, преодолеваешь препятствия, но когда добиваешь своего - радости не испытываешь?
- А кто сказал, что в конце пути будет радость? – Антуан достал из кармана платок, стал аккуратно завязывать на голове, прикрывая от солнца лысину.
- Но если стремишься к чему-то – значит, хочешь хорошего. Разве не так?
- Всю жизнь я мечтал летать, - ответил Антуан. – Это моё счастье, но не радость. Радость – глоток воды в жаркий день, уютное кресло вечером после тяжелой работы, долгая беседа, когда ты истосковался по умному собеседнику. Счастье – совсем другое. Путешественник счастлив, поднявшись на высокую гору. Но он не радуется, он знает, что ему предстоит долгий и тяжкий обратный путь. Радость – это итог. Счастье – это путь.
- я не о том, Антуан! Бывало так, что ты сделал все, как хотелось, но понимал – это неправильно?
- Вот ты о чем... - Антуан окинул меня насмешливым взглядом. - Чтобы добиться чего-либо, человек должен захотеть. Небо жило в моих мечтах задолго до того, как я впервые сел в планер. я грезил небом, парил над облаками, птицы летели рядом со мной, а друзья махали руками с земли - крошечные, будто песчинки на морском берегу. я еще не летел, но я уже был в небе. Крылья росли во мне. Мой первый полет стал счастьем, но не радостью. Продолжением корней, стеблем, поднявшимся к небу. И так во всем, Ильмар. Ты выбираешь путь. Строишь свой корабль, сеешь хлеб, видишь лицо любимой, говоришь с друзьями - вначале в своей душе. Ты еще не понимаешь, что тянет тебя вдаль. Но где-то в твоей душе плотники строят будущий дом, а друзья говорят несказанные слова. Зерно не знает, что ему суждено стать стеблем. Даже в зерне живет цель, но из тернового зерна вырастает лишь терн, а из зернышка кедра - кедр. Человек же все решает сам. Он думает, что строит дом, а он всего-то строит себя! Он думает, что добивается успеха, а он лишь заставляет сорняк превратиться в хлебный колос. Но если ты никогда не видел колоса - как ты отличишь его от пустой травы? я знал человека, он строил дом. Он жил в маленькой деревне, честно и тяжко трудился, но однажды нежданное наследство дало ему возможность осуществить свою мечту. "я построю дом, который будет лучшим домом под солнцем!" - сказал он. И он строил дом, оглядываясь на окрестные хижины. Огромный дом из лучшего дерева, с самым крепким тростником на крыше, с самыми большими окнами, затянутыми слюдой, с самым большим и теплым отхожим местом во дворе. Соседи в восхищении смотрели на него, не понимая, что он построил всего лишь большую хижину. я был у него в гостях, сидел за его столом и думал лишь одно - только бы хозяин не решил посетить город! Ведь тогда он поймет, что стены строят из камня, крышу кроют черепицей, в окна вставляют стекла. Он оглянется на построенный дом - и поймет, что это лишь хижина. "Есть ли такие дома в городе?" - спросил он меня. В глазах его было беспокойство. И я ответил "нет". Но потом я узнал, что он все-таки поехал в город...
я не спрашивал, что стало со строителем – если он был на самом деле, если Антуан не выдумал его в один миг, отвечая на мой вопрос. Но Антуан, помолчав, продолжил:
- Когда человек ставит неслыханную  цель – он всегда рискует ошибиться. Ему не с чем сравнивать. Он может не понять того голоса, что звучал в нем. Голос духа, оплодотворяющего разум. Так и строитель из безвестной деревни: он хотел стать кедром, но стал лишь терном. Стремился к большему, чем мог сделать. Но разве его труд был напрасен? Если кто-то другой захочет возвести дом – он уже не примется строить большую хижину. Он спустится с диких гор, пройдет шумными городами. И вернувшись домой, вначале заложит фундамент из камня.
- Трудно строить из камня, Антуан.
- Строить всегда трудно, - сказал он. – Когда ты голоден и тебе нужно поле, ты выжигаешь лес. Становишься огнем – и вековые деревья вмиг превращаются в золу. Но наступает день, когда ты понимаешь – тебе нужны деревья. Строить дом, топить очаг, укрываться от зноя. И ты сажаешь лес. День за днем, год за годом. Зная, что при твоей жизни лес не поднимется. У тебя есть цель, но ты её никогда не достигнешь. Ты можешь думать лишь о тех, кто придет за тобой. Становишься одним целым со всем миром, с прошлым и будущим. Ты отказываешься от радости ради счастья. Ильмар, ты замечал, как часто мы путаем радость и счастье? Говорим об одном, а хотим совсем другого. Мать гордо говорит, что ребенок – её главная радость, а сама выплакивает глаза у колыбели, когда младенец болеет; ругает дитя, когда оно шалит; сокрушается, когда её чадо вырастает и перестает слушаться. А ведь ребенок не радость, а счастье! Поэт говорит, что стихосложение – его радость, а сам не спит ночами, ища единственное нужное слово; курит гашиш, потеряв вдохновение; мечется от женщины к женщине, пытаясь понять, что же такое любовь. А ведь написать строки, которые переживут века, - это тоже не радость, это всего лишь счастье! Садовник в своем саду, живописец у полотна, моряк у штурвала – это вовсе не радость! И человек мечется, не понимая, где же грезившаяся ему радость. Боясь понять, что счастье не равноценно радости. Что нельзя их путать, как нельзя путать Слово, владеющее мертвым, и слово, что говорят живым!
я споткнулся и схватился за Антуана, чтобы не упасть.
– Совсем я тебя уморил? – спросил летун.
– Нет, Антуан.
я боялся посмотреть ему в глаза. Оторвать взгляд от пыльной дороги, которой, быть может, ступал и сам Искупитель.
– На меня порой находит. – Антуан засмеялся. – Наш добрый лекарь уже полвека насмешничает над страстью вещать, но, видно, это неистребимо.
– Спасибо тебе, – сказал я.
Маркус, чей ослик трусил впереди, оглянулся.
Мальчик, желающий счастья для всех, ободряюще кивнул нам.
я улыбнулся ему в ответ.
А потом огляделся – будто впервые. Будто шел до того с завязанными глазами, как в каменных катакомбах Урбиса перед встречей с Пасынком Божьим.
Прозрачная голубизна – шатер неба над головой. Колышущееся марево – недостижимый горизонт перед глазами. Сухая холмистая равнина, пыльная дорога – под ногами.

Тысячи лет…
Люди, тянущие плуг. Люди, строящие дома. Люди, растящие детей.
Люди, несущие меч. Люди, жгущие города. Люди, ведущие рабов.
Что нам надо – радости или счастья?

я остался стоять у обрыва.
Копилось внизу людское море. Расседлывали коней, расступались, образуя тв лагеря. Преторианцы и гренадеры, у которых была общая цель, но разная к ней дорога.
Закрыв глаза, раскинув руки, я стоял у обрыва, слушал ветер и вспоминал.
Чего же тебе не хватало в те долгие дни, что провел ты на вершине холма, глядя на иссушенную землю, не укрываясь от зноя и не утоляя голод, смиряя слабую плоть и слушая голоса, вечно звучащие в нас?
Ты был полон любви. Но любовь слепа, если ты закрываешь глаза. Любовь нетерпелива, она жаждет радости, а не счастья.
Ты был полон добра. Но твоя доброта не станет добротой для всех, если ты не сможешь ею поделиться. Доброта беспомощна, не встречая ответа.
Ты был полон сил. Но сила нужна, чтобы собирать урожай, сеятелю нужно терпение. Сила губит, когда ты бьешь по пустоте, стоя на краю обрыва.
Ты построил очень большую хижину. Но может быть, надо было подумать о доме?
Ты сказал «не поднимите отныне друг на друга смертоносного железа». Но убивать можно не только железом, годится и бронза, и удавка, и голые руки. Ты сказал «даже дюжину кто положит, все равно передо мною чист, если чистосердечно раскается». Но не о раскаянии мы услышали, только о дюжине.
Когда ты уходил навсегда, вытесывал и вкапывал в землю столб, сам себя вязал путами под ошеломленными взглядами одиннадцати и одного верных – о чем ты думал?
О тех одиннадцати, что не пошли с тобой в Рим?
Об одном, кто сказал: «Не Бога я вижу перед собой, а нового цезаря»?
О том, что нет и не будет Рая, а только адские ледяные равнины – где час за часом копятся богатства земного мира? Холодные и безжизненные берега короткой человеческой жизни, над которой не властен не дух, а плоть.
О том, что однажды ты расслышал голос, но не понял того, что было сказано?

я не стал смотреть вниз, я не стал слушать стон железа и людской вой. я посмотрел в небо – чистое зимнее небо Иудеи.
Небо ждало. Терпеливо, как умеет ждать только небо. Как оно ждало уже две тысячи лет.
- Господи, - прошептал я. Не взмолился – я не хотел молиться. Не просил – я разучился просить. Просто сказал. – Господи, мы в твоей власти. Мы все виноваты. Но ведь ты не слепая сила, ведь ты не беспомощная слабость. Ты не царь, отец наш… ведь так? так?
Небо молчало. Так, как умеет молчать только небо. Как молчит оно уже две тысячи лет.
- Да, - сказал я. – Всё в нас, и мы виноваты сами. Сегодня прольется кровь, и Маркус скажет Изначальное Слово. И Маркус воцарится на троне, и будет нести добро. Господи, ведь мы ошибаемся снова?
Небо светлело. Так, как умеет светлеть лишь небо в час рассвета. Как светлеет оно изо дня в день, вот уже две тысячи лет.
- Господи! – взмолился я, не желая молиться. – Господи! – просил я, не умея просить. – Позволь нам стать лучше! Помоги нам! Господь… либо мы дети твои, либо пасынки. Ты же видишь, мы тонем в крови и злобе! Пожалей нас – или погуби! Господи, не только сына твоего мы убили, все мы – твои дети. Тысячи лет мы убиваем друг друга, и все мы твои дети! Почему же ты молчишь, Господь? Мы словно птицы в клетке, что бьются о прутья, калеча себя и друг друга. Господи, или отвернись навсегда, или посмотри на нас!
я не заметил, как голос мой перешел на крик. Стоял, вскинув руки к небу – то ли тянулся к нему, то ли грозил, то ли просто призывал.
- Посмотри, отец! – закричал я. – Не смей больше отворачиваться!
я зажмурился, давя слезы. И упал на колени, не зная уже, что говорю и на что надеюсь.
Небо плакало. Беззвучно, так, как умеет плакать лишь небо. Тысячи лет подряд.
я поднес ладони к лицу. Все-таки я заплакал. Тяжелая капля дрожала на ладони.
я коснулся её губами.
Солоно. Будто водя Мертвого моря. Солонее всех слез мира.
И я забылся, потеряв сознание. Стыдно и позорно, будто благородная девица, впервые увидевшая кровь.
я упал - в холод и тьму.
В кромешную тьму, где прикрученный к столбу человек смотрел в небо.
Все было словно наяву, я даже ощутил босыми ступнями холодный песок под ногами. Холодный железный песок.
Человек на столбе опустил голову, посмотрел на меня.
- Скажи… - прошептал я. Первый раз я заговорил во сне!
Но он молчал. Просто смотрел на меня – живыми глазами на покрытом льдом лице. Глазами, полными боли и надежды.
И я протянул руку, разрывая веревку, державшую Искупителя. Веревку, завязанную им самим, слишком поздно понявшим свою ошибку. Не сумевшим вовремя понять, что за Слово было ему дано.

я очнулся и понял, что лежу, уткнувшись лицом в песок. Во рту было сухо и солоно, глаза болели, кожа покрылась мурашками.
Господи… как стыдно.
Впасть в экзальтацию, потерять сознание…
я встал и посмотрел в небо.
Небо смотрело на меня.
Осторожно и тихо, чтобы никого не разбудить, я вошел обратно в храм.
Все спали. Никого из них не пробудил мой крик.
Тихо, по-детски, пробормотал что-то Маркус. Мальчик, решившийся взять на себя груз Искупителя.
Хелен вздохнула во сне. Тихо, жалобно. Девочка, когда-то решившаяся творить свою судьбу.
Застонал Антуан. Старик, превративший свою жизнь в нерассказанные людям притчи.
Покойно и крепко спал Арнольд, офицер Стражи, поверивший что совесть – выше закона.
Беспокойно метался Йенс, преступивший монах, узнавший, что любовь – выше запретов.
Укутался с головой в одеяло Жерар, получивший Слово, но испугавшийся поверить в свою силу.
Бормотал что-то на неведомом мне наречии Петер, способный понять любой язык человеческий.
Металась Луиза, в служении другим – сердцем победившая слабый и вздорный разум.
Сжав челюсти в устрашающей гримасе, спал Луи, безраздельно отдавший свою жизнь служению.
Грустно улыбался во сне Жан, умевший спасать чужие жизни, но не научившийся защищать свою.
Насмешливо смотрел полуоткрытыми глазами Авром-Бер, мечтавший увидеть нового мессию.
Подозрительно хмурился Фарид, шпион, веривший в то, что даже у Бога есть враг.

Отредактировано DeadlyMercury (2008-05-10 17:49:02)

0

2

На свете много хороших книг. Это же не значит что мне их надо все прочесть? Если бы вместо "мне" я написал "нам", то ответ бы был очевиден. Сразу вспоминается одна из твоих подписей. Тут встаёт философский вопрос - хватило бы вечности тому, кому не хватает дня?
Книга хорошая, при возможности прочёл бы с удовольствием.
Надеюсь ты при написании своего поста не руководствовался теми же принципами, что и создатели современной анонсов трансляций фильмов, и помимо этого там ещё много интересного.

0

3

Shuma_4ky написал(а):

Надеюсь ты при написании своего поста не руководствовался теми же принципами, что и создатели современной анонсов трансляций фильмов, и помимо этого там ещё много интересного.

много чего интересного, чтобы рассказать все - придется перепечатать обе книги :) я выложил только отрывки (кстати первый пост дополнил), которые можно отнести к философии или религии (хотя там к нашей религии нету никаких отсылок - история изменилась, после того как люди убили сына божьего
("– Если бы Сын Божий остался с людьми, все могло быть по-другому, – сказал Антуан. – Так, ваше преосвященство?
– Это ересь, – жестко ответил Жерар. – Самая настоящая ересь, за которую даже в наш просвещенный век отлучат от Церкви. Но я допускаю, что это так. Если бы в Ироде или его слугах было меньше злобы или если бы Иосиф пустился в бегство сразу же, получив откровение от Бога, – Сын Божий мог остаться с людьми. И искупить наши грехи… как-то иначе. Его убила злоба и алчность… вот почему, быть может, в нашем мире так много злобы и алчности.") послал смилостившись Пасынка, который принес людям Слово. (аналог сейфа, куда можно класть мертвые вещи, несколько правил аля "живое Слову не подвластно", "часть целого на Слово не положишь" и некоторые другие условности, принес есесно "каждому", но в итоге Слово стало достоянием аристократии)
вообще эта пара - мои любимые. №1 так сказать в личном топе :)

Отредактировано DeadlyMercury (2008-05-10 17:57:07)

0

4

DeadlyMercury написал(а):

уважайте труд, я это все в ручную печатал ввиду дебильной системы платных онлайн-текстов

вручную?  :writing:  :) :| :(   :'(  %-)  :insane:  :tired: а скачать из другого места?

0

5

а я бы не стала читать, хотя отрывки прочитала все, в надежде найти тот, в котором "летун" распознает в Маркусе Искупителя. но херн я чего получила %)
мне становится скучно, когда мысли, пусть и хорошие, разбавляют таким огромным количеством слов..

0

6

Ольга Зайцева написал(а):

мне становится скучно, когда мысли, пусть и хорошие, разбавляют таким огромным количеством слов..

мне наоборот беседы лекаря и Антуана, и истории Антуана очень нравятся - хоть и разбавленны как ты говоришь - но сами по себе красивы :)

Ольга Зайцева написал(а):

в надежде найти тот, в котором "летун" распознает в Маркусе Искупителя. но херн я чего получила %)

сча добавлю :))))

Вячеслав Фетисов написал(а):

вручную?  :writing:  :) :| :(   :'(  %-)  :insane:  :tired: а скачать из другого места?

а после появлений комуникаторов и прочих электронных книжек скачивание книг стоит денег (причем книга живая - 60р-100р, книга электронная - 30р-50р... нафиг такое надо?), а онлайн библиотеки зашифрованны.
итак, отрывок "Антуан-Маркус" и конец книги:

- я не знаю, Ильмар, - сказал вдруг Антуан.
- Что?
- я не могу понять Маркуса, - пробормотал Антуан.
Если бы я мог иначе ответить… я пожал плечами.
- Жан был прав, когда просил меня отправиться на поиски Маркуса, - продолжал Антуан, - Прав… верь, мне всегда казалось, что я могу понять суть людей. То, что движет ими. Отвагу стражника, с одной лишь дубинкой в руках выходящего навстречу банде дешегубов. Верность солдата, бьющегося насмерть над телом раненого офицера. Любовь матери, не смыкающей глаз над постелью больного ребенка. Веру священника, благословляющего притихшую толпу. Радость влюбленного, прильнувшего к губам любимой. Одиночество летуна, затерявшегося среди грозовых туч на хрупком планере…
Он замолчал. Развел беспомощно руками.
- Но я не вижу Маркуса. Не вижу той доброты и милосердия, что принесет нам Искупитель. Но не вижу и порока с лицемерием, что суть Искусителя. Говорить с ним – все равно что держать на руках младенца, Ильмар! Дите может улыбаться, а может плакать, но ты никогда не узнаешь заранее, что он принесет в мир – радость или боль. Он говорит хорошие слова, Ильмар. О том, что в иудейских землях Слово его исполнится подлинной силы. И тогда он сможет отдать его людям. Все, без остатка… ты же слышал.
- Слышал, - сказал я.
Антуан развел руками:
- Но я не знаю, Ильмар, станет ли это благом. Нищий крестьянин, получит Слово… но станет ли он складывать на него свой урожай, доставая по мере надобности? я боюсь, что он выгребет все, что сможет. И свое, и чужое. Заполнит дом, погреба и будет с мечом в руках стеречь нежданное добро – в то время как зерно будет преть, ткани – гнить, а железо покрываться ржой. я не знаю, что сделает сиятельный лорд, получив изначальное Слово. Мне кажется, то же самое, что и смерд. Сделать Слово общим – все равно что сделать его ничьим. Никто и никогда не положит в Холод свое достояние, все будут лишь брать. Пока не вычерпают до дна. я представил города, Ильмар… города, где аристократам придется хранить все свое имущество в своих домах. Огромные склады, что вырастут при каждом доме. Стражу, которую придется нанимать. Неисчислимое количество воров – ведь поживы станет гораздо больше. Разбойников, стерегущих кареты и дилижансы, - потому что сборщик налогов не сможет убрать монеты на Слово и спокойно доставить их властям. Тюрьмы не удержат душегубов, которые в любой миг смогут взять с Холода нож для убийства или кирку для подкопа…
- Ты говорил ему это, Антуан? – тихо спросил я.
- Да. Но он не слышит, не хочет слышать… - Антуан запыхтел трубкой, выпустил клуб ароматного дыма. – Маркус – ребенок, пусть и овладевший великой силой. Измышленный мир счастья и справедливости стал для него единственной правдой. я не смогу его переспорить, не сможешь и ты. Он хочет подарить Слово.
- Ведь и Искупитель дал людям Слово.
- Почему же тогда он ушел с римского престола… - Антуан вздохнул. – я… я хочу, чтобы ты не переставал думать, Ильмар. Не надеялся только на меня. я буду и дальше пытаться понять Маркуса. Дать верный совет, уберечь от опасного шага. я пройду этот путь до конца. Но думай и ты, Ильмар. Ведь не зря же провидение свело тебя с Маркусом?
Несказанное им я и так понял.
- Не зря, наверное.
Эх, Сестра, Сестра-Покровительница, дай мне хоть каплю мудрости…
- я пойду спать, Ильмар, - Антуан тяжело поднялся, - Иначе завтра вы понесете меня на руках.
Свечу он брать не стал, и я остался сидеть на берегу подземного озера.
Усталый, во всем запутавшийся, покрытый грязью с головы до ног. За спиной – погоня, впереди – неизвестность.
Разве такими нас сотворил Бог? Пусть из грязи вышли, пусть в грязь вернемся, но почему между рождением и смертью тоже одна лишь грязь?
И почему тот, кто нес нам свет, ушел в холодную тьму?
Мне вдруг подумалось, что если я это смогу понять, то пойму и все остальное. Почему в мире больше зла, чем любви. Кто такой Маркус. И почему если каждый человек хочет себе добра, то добро это приходит лишь за чужой счет.
Не моя работа о таких вещах думать. Это для Жерара, наделенного чудодейственной силой исцеления. Это для Антуана, которого жизнь научила мудрости. Это для Хелен, наперекор своей судьбе пошедшей.
Только и я об этом не думать не могу.
- Сестра-Покровительница, прошептал я, - почему ты от мира ушла, почему с Искупителем на престоле не воцарилась? Может, в этом – ошибка? Чего же ты простить не смогла, любой грех прощать призывавшая?
Тишина и редкий стук капель о каменную коросту.
Неужто я всерьез размечтался об озарении свыше? И впрямь, наивный…

Когда две армии сошлись у дороги, ведущей к храму, мы стояли на откосе. Медленно, под барабанный бой и пение свирелей, шагали Серые Жилеты. Впереди, перед строем, отважно шагали мальчишки: барабанщики и флейтисты. я знал, что в последний миг они юркнут под стену щитов, но знал и то, что успеют не все.
Беспощадной колючей стеной маршировали руссийские гренадеры, дети суровых снегов и жарких степей, не боящиеся ни смерти, ни жизни, верные лишь Хану и государыням. Выли гнутые медные горны в руках трубачей, будоражащим кровь набатом звенели походные колокола.
Они не договорились. Конечно же. Мир не делится на части.
Мир нужен весь и сразу.
И всем.
- Маркус… - сказала Хелен.
я посмотрел на мальчика, но тот стоял, гордо вскинув голову, будто не в плен его брать пришли тысячи воинов, а торжественным парадом собрались пройти перед будущим владыкой мира.
- Маркус? – повторила Хелен.
- Еще не время, - тихо ответил Маркус.
- Но…
- Должна пролиться кровь, - сказал Маркус. С болью и печалью. – Должен быть знак…
Его словно бы услышали.
я не слышал свиста стрелы. Не видел её полета. А может быть, это был свинцовый плевок пулевика. Или всего лишь предательский камешек попал под ногу руссийского полководца, что шагал впереди строя, столь же беззащитный и гордый, как легионерские мальчики.
Руссийский военачальник качнулся и упал.
И гренадеры ускорили шаг, стремясь своими телами закрыть полководца.
Передний ряд преторианцев присел – и поверх их голов заклубился сизый пороховой дымок.
И Маркус, решивший дать миру счастье, протянул руки вперед.
я знал, что губы его сейчас шевелятся, произнося странные звуки, а пальцы плетут причудливую вязь. Он произносит Слово.
Слово той Силы, которую мне никогда не постичь.
Утро потемнело. Смялась китайская конная лава, дрогнули Серые Жилеты, лишь руссийские гренадеры упрямо шагали вперед, ни на что не глядя и ничему не веря.
Небо наполнилось блестящей темной пылью.
Небо пролилось железным дождем.
Кривой кинжал упал с небес, ударив Арнольда по уху, отсекая мочку. Офицер заорал, хватаясь за окровавленную щеку.
Все, что тысячи лет пряталось на Слове, сейчас вновь являлось миру.
У ног Луизы возникла тяжелая мотыга.
Антуан удивленно вскрикнул – под ноги ему падали древние свитки.
Чудесная картина в простой раме возникла прямо перед Жераром – в пустоте над обрывом. Лишь на миг я  видел эту дивную картину – где Искупитель сидел в окружении двенадцати апостолов, не деля их на верных и неверных. Картина упала вниз.
Железный дождь колотил по нам. Стальная крупка, драгоценное железо, падало с небес, будто простая вода!
Ломались ряды Серых Жилетов. Медленно, неуверенно, останавливали свой шаг руссийские гренадеры.
По щиколотку в железе пыли мы стояли на обрыве. Все стихло – лишь металась в воздухе ржавая пыль, затмевая солнце, заставляя слезиться глаза.
Медленно, очень медленно все взгляды обратились вверх, к Маркусу на обрыве.
И нескладный мальчик, стоящий в окружении своих спутников, простер руку, будто благословляя своих врагов.
До нас долетел слитный железный лязг.
На сверкающем стальном поле преклоняли колени и падали ниц воины двух армий.
Те, кого не убило насмерть падающее железо.
Маркус взмахнул рукой. И обернулся – сияющий, торжествующий. Победитель. Владыка. Царь мира сего.
- Пойдемте? – вовсе не приказал, а всего лишь спросил он. – я смог. Все. Пойдемте?
я смотрел на него, я смотрел на друзей моих, и жалость, равной которой нем было в мире, сжимала мое сердце.
Арнольд отнял от лица ладонь, будто больше его не тревожила боль. Подобрал и засунул за пояс кинжал. я заметил, как дрогнула его рука, на миг повиснув над устилающим землю железом. Потерявшим отныне цену.
- Медлить нельзя, – вдруг сказал Жерар. – Веди же нас, Искупитель.
Слово было произнесено.
Искупитель.
я смотрел в их лица, полные обожания и любви, надежды и веры, готовности нести в мир радость – и разве не заслужили они это право?
– Прощайте, – сказал я.
Нет, в их взглядах были не только жалость и осуждение. Еще и облегчение – чуть-чуть. Никто не хотел стать тем единственным, кто предаст Искупителя.
Только Маркус смотрел с истинной печалью. Он подошел ко мне, протянул руку:
– Идем, Ильмар. Прошу тебя, идем со мной.
Он и впрямь этого хотел.
– Нет, Марк. Прости, но дальше нам не по пути, – сказал я, задыхаясь от горечи, от нестерпимого желания остаться с друзьями, от боли, которую приносил им.
– Все-таки ты, – сказал Маркус.
я смолчал. И тогда Жерар, почтительно и вместе с тем крепко взяв Маркуса за плечо, потянул к себе. Вопросительно посмотрел на меня, и я покачал головой.
Они сомкнулись вокруг Маркуса, то ли от меня его отделяя, то ли образуя колонну, что будет идти по его следам. я видел слезы в глазах Хелен, жалость во взгляде Луизы, задумчивость Антуана. Но никто из них и не подумал остаться.
– Но почему ты? – выкрикнул еще раз Маркус, прежде чем они ступили на ведущую вниз дорогу. Обернулся, дернулся – но ему уже было не свернуть с пути. – Почему?
Если бы я знал, что ответить!
Но ответ был не во мне, и я смолчал. Сел на рыжий железный песок, еще хранящий неведомый людям холод. Зачерпнул горсть железа.
По всей ли Земле случился такой железный дождь? Вряд ли. Маркус будет освобождать взятое на Слово постепенно, в каждом городе или селении, куда войдет. Слава его будет расти, все новые и новые люди присоединятся к его армии, и в Рим он войдет уже царем земным.
Не Искупителем.
Не Искусителем.
Всего лишь правителем мира.
И Держава, и Ханство – все склонятся перед ним. Изначальное Слово поможет.
Было трудно дышать – в воздухе металась, не желая оседать, едкая пыль. Жгла глаза, забивалась в рот и нос. я натянул бурнус на лицо, продолжая играть с железным песком.
Внизу взревели солдаты. Внизу ликовала толпа.
я понял, что мне придется ждать до вечера – пока они все не уйдут вслед за Марком.
Жалко, что здесь нет воды.
Но я продолжал сидеть, перебирая песок. Тысячи тысяч, неисчислимое множество железных песчинок. Покорный Слову железный песок.
Только люди – не песок.

Три дня спустя ю вышел к Геннисаретскому озеру.
Одежда моя изветшала и прохудилась. Ботинки не вынесли ходьбы по железному песку, порвались: я выбросил их и шел босиком.
Здесь это казалось правильным.
Здесь все было как тысячи лет назад. Будто не расцвела могучая Держава, не поднялось из снегов Руссийское Ханство, будто не было ни Китая, ни заморских колоний, ни страны кровожадных ацтеков. Как не было лих для первого Искупителя.
я стоял и смотрел на волны.
Капитан, отплывая к неведомым землям, не ведает, какой берег найдет его корабль. Людям не дано знать, для чего они появляются на свет.
Но корабли отплывают на поиски новых земель, и каждый в команде верит, что корабль ждут теплые и ласковые берега. Но люди живут, надеясь, что в жизни есть цель и суть, большие, чем просто жизнь.
Потому что так оно и будет.
Две маленькие рыбацкие лодки стояли на берегу, а рыболовы, вышедшие из них, вымывали сети.
я посмотрел в небо – и небо затаило дыхание.
я пошел к берегу.

Отредактировано DeadlyMercury (2008-05-10 21:49:14)

0

7

Так у нас что теперь? Онлайн библиотека? o.O
я конечно понимаю, что книжки 2 и они толстыые, но с такими темпами у нас здесь скоро лененка откроется. :writing:  :writing:  :writing:
А если серьёзно, то черезмерное открытие сюжета способствует отпугиванию читателей! ;)

0

8

йа больше не буду ^^
если не будет просьб ещё что нить выложить ;)

0

9

конец 1ой книги ?
я, конечно, окончательно запуталась..но спасибо большое)

0

10

нет, это конец второй.
а конец первой - он не очень то "конечен", обе книги - одно целое и нераздельное, и можно конечно вывесить, но там интерес тому кто не читал представляет только фраза "Но почему-то я видел перед собой не пустеющую на глазах улицу, не обращенного к правде Арнольда, не лишившегося сознания Маркуса, а серую льдинистую равнину, и человека, прикрученного к столбу, застывшего в последней попытке поднять взгляд к небу."

0

11

DeadlyMercury
А что сразу не сказали, что это - Сергей Лукьяненко, БЛИЗИТСЯ УТРО.
Не знаю, сколько времени набирали эти цитаты - а гугль нашёл со второй попытки всего за минуту вот это: http://www.rusf.ru/lukian/books/holodny … 2_1_01.htm - это ведь отсюда?

0

12

тюююю...
я знал что на русфе можно надыбать рассказы короткие, но чтобы книги...
при наборе использовал http://lib.aldebaran.ru/author/lukyanen … o__20.html и соотвественно холодные берега - с печатных книжек набирать неудобно, книгу некуда положить - тока на клаву )), гугль на запрос по тексту выдал только форум, где была приведена цитата по поводу "счастье - путь, радость - итог"
upd
так все, повнимательнее разобрался - на русфе лежат первые 5 глав, я ж помню что там нельзя книги целиком брать :)

С 1 июня 2003 года тексты романов представлены ознакомительными фрагментами. Сейчас рассматривается вопрос о предоставлении полных вариантов текстов зарегистрированным пользователям страницы. Убедительная просьба к держателям электронных библиотек - не выкладывать полные тексты романов..
Рассказы и повести по-прежнему доступны для свободного доступа.

а у меня большинство цитат лежат ближе к концу, исключение - беседа Лекаря и Летуна :)

ShprotaN написал(а):

А что сразу не сказали, что это - Сергей Лукьяненко, БЛИЗИТСЯ УТРО.

Название темы смотрите :)
"Искатели Неба" - это и есть название "Холодные берега" + "Близится утро" ;)
Shuma_4ky
кстати - скажи спасибо ShprotaN, можешь на русфе почитать первые 5 глав холодных берегов и понять - стоит читать или нет :)

Отредактировано DeadlyMercury (2008-05-11 01:32:28)

0

13

Ну что сказки расказываете, да многое стало платное, но и бесплатное найти не проблема
2 минуты Google"Искатели Неба скачать" 5-я ссылка:
http://www.libbooks.ru/bookbox_94379.html тхт, не самый лучший формат для компа, зато могу сразу в мобильник залить))

0

14

ну, значит уже сперли :) хотя там лежит всего 28к книжек - маловато, но Лукьяненко там почти весь.
жалко конечно что не нашел - с другой стороны печатаю я быстро, и легче печатать, чем править "--", переносы и прочее :)
upd
гыгы - Васильев В.В. - "тв шага на Данкартен" ^^
а где третий?)

0

15

DeadlyMercury
Так я ж не спорю, что целиком возможно в инете и нет. Но отрывки (просто выдернул наугад фразу из твоего поста) - найти можно :о). Время хоть немножко, но экономит.
А про название - ну не читаю я фантастику (да и вообще книги) последние лет шесть... Рад бы, книжки лежат, а вот времени абсолютно нету на чтение... И лично мне приведенное в начале темы название абсолютно ничего не сказало - опять же, спас поиск - теперь знаю кто автор :о). Да и при том количестве авторов (и их произведений), которые сейчас существуют - невозможно знать кто и что написал и к какому циклу рассказов это относится.

0